В госпитале

Приподнял голову:

— Мир вам, друзья!

Принимайте;

Вместе милей зимовать.

Мирон Петрович Синицын я,

По-свойски — Синицей-дядюшкой звать.

 

Вгляделся в лица:

Бойцы, свои.

— Не зря осенило: дай загляну.

Не вешать голов: я здесь, соловьи.

Выходит, свиделись.

Ну и ну!

 

Принес вам лекарство от стонов —

«Молчка!», —

На здоровье молчите:

Надежней нет... —

Так положили к нам новичка —

«Дядюшку» девятнадцати лет.

 

Кто ведает, сколько бы

Целых тел

Волшебник-хирург

Собрал из нас?

Но душ, в которых светляк теплел,

Пятнадцать в палате:

Ждали свой час.

 

А в окна ломился плакун-февраль,

Сжигал, лиходей, надежд мосты.

И вся наша даль,

Бескрайняя даль,

Кончалась

У самой первой версты.

 

И вдруг

Из клятой кромешной мглы,

Как смех ребенка, чист и высок,

Звонче безмолвия,

Тоньше иглы,

Пробился к нам вещун-голосок.

 

Всколыхнулся Синица:

— Тезка поет!

Братки, да это ж к теплу она,

Гляньте: на стеклах отходит лед! —

И всхлипнул по-детски:

— Вот те и на!

 

Ей-ей же, веснеет!

Теперь поживем:

Синицы не пробуют зря голосов... —

Он так и умер:

С веселым ртом,

С красной слезиной в щетинке усов...

 

Так просто, так ясно,

Не падая ниц,

Не выпустив боли в светлую даль,

Даровав нам милость —

Слушать синиц,

Любить,

Горевать,

Поминать февраль.



Сборники:

Сборник «Уйти в зарю» (1985), стр. 28

«Человек я верующий, русский, деревенский, счастливый, на всё, что не против Совести, готовый! Чего ещё?»
Игорь Григорьев