Сайт памяти Игоря Григорьева

Приподнял голову:

— Мир вам, друзья!

Принимайте:

Вместе милей зимовать.

Мирон Петрович Синицын я,

По-свойски — Синицей-Дядюшкой звать.

Вгляделся в лица:

Бойцы, свои.

— Не зря потянуло: дай загляну.

Не вешать голов: я здесь, соловьи.

Выходит, свиделись.

Ну и ну!

Роток на замок,

Чтоб стоны — молчок,

Чтоб им — ни полщелочки в белый свет...

Так появился у нас новичок —

Дядюшка —

От роду двадцать лет.

Кто ведает, сколько бы

Целых тел

Волшебник-хирург собрал из нас?

Но душ, в которых светляк теплел,—

Пятнадцать в палате.

Ждали свой час.

А в окна ломился плакун-февраль,

Сжигал, лиходей, надежд мосты.

И вся наша даль,

Бескрайняя даль,

Кончалась

У самой первой версты.

И вдруг

Из клятой кромешной мглы,

Как смех ребенка, чист и высок,

Тише безмолвия,

Тоньше иглы,

Пробился к нам ее голосок.

Всколыхнулся Дядюшка:

— Други, поет!

Солдаты, да это ж к теплу она,

Гляньте: на стеклах отходит лед.—

И всхлипнул по-детски:

— Вот те и на!

Ей-ей же, веснеет!

Теперь поживем:

Синицы не пробуют зря голосов...—

Он так и умер

С веселым ртом,

С красной слезинои в пушке усов;

Так просто, так ясно,

Не падая ниц,

Не выпустив боли в светлую даль,

Даровав нам милость —

Слушать синиц,

Любить,

Горевать,

Поминать февраль.